Сегодня мы “гуляем” по Кёнигсбергу праздничному, юбилейному. Пожалуй, одному из самых “праздничных” городов Германии.

А если учесть, что многие обычаи и традиции (например, украшенная ёлка на Рождество) пришли в Россию именно из Германии — и через Кёнигсберг! — нам, здешним, праздники достаются как бы в “двойном преломлении”. Впрочем, обо всём по порядку.

Бесплатная индульгенция

В средневековом Кёнигсберге праздники были или церковными, или цеховыми. О пресловутой Длинной Колбасе написано уже столько, что в очередной раз обращаться к её метражу, рецепту фарша и прочим кондициям нет никакого желания. Вальпургиеву ночь (старый добрый языческий праздник) в Кёнигсберге не отмечали: Тевтонский орден, искоренивший огнём и мечом местные языческие обряды, жестоко преследовал малейшие попытки горожан “свернуть с пути истинного”, устроив, например, подобие шабаша.

Зато 7 июня (начиная с 1264 года) католики пышно отмечали праздник Тела Христова. Устраивались богато украшенные процессии. А тем, кто принимал участие в праздничной мессе, бесплатно раздавались индульгенции. (Те самые “квитанции” об отпущении грехов, на которые и ополчится впоследствии Мартин Лютер.) Кстати, текст праздничной службы, сочинённый Фомой Аквинским, считался одним из красивейших…

Когда герцог Альбрехт обратил своё государство в иную веру, жители Восточной Пруссии начали отмечать день Реформации (27 октября). Но самым любимым праздником было, конечно же, Рождество. Сезон рождественских праздников даже назывался “пятым временем года”. Устраивались ярмарки, карнавал. Люди пили горячий глинтвейн, ели, пели, танцевали прямо на городской площади.

В ночь на Рождество зажигались по очереди четыре свечи на заранее приготовленном и нарядно украшенном венке, а друзья и родственники садились за накрытый стол. Хозяйка подавала свой фирменный “штоллен” — дрожжевой кекс с пряностями, изюмом, цукатами и прочими вкусностями… Звучали молитвы, поздравления, песни…

Пасхальные зайцы

Вторым по значимости праздником была Пасха. С 1678 года появилась традиция не просто отмечать Пасху, но искать в этот день пасхального зайца — некое чудо природы, ибо пасхальные зайцы считались… яйценосными. Вроде бы именно они приносили крашеные и разрисованные яйца (заботливо спрятанные родителями для своих детишек). И хотя никто не брался объяснить, каким именно образом зайцы делают ЭТО (в смысле, несутся как куры), и протестанты, и католики дружно ваяли фигурки плодовитых зайчиков из марципанового теста, отливали из шоколада — и ставили рядом с зажжённой пасхальной свечой. И здесь же создавали икебану (как сказали бы сегодня) из еловых веточек, можжевельниковых прутьев, ландышей, нарциссов и тюльпанов. Причём в Кёнигсберге (отмечают очевидцы) букеты всегда получались “разлапистей”, чем где бы то ни было в Германии.

Кёнигсберг и сам был “разлапистей”. Это как сегодня: одним наш город кажется маленьким, смешным, “провинциальным с претензией”, безвкусным и грязноватым (особенно на сей счёт любят высказываться “ма-ассквичи), другие — увидев раз, влюбляются в него навеки…

Так, Д.И. Фонвизин, автор знаменитой комедии “Недоросль”, все свои впечатления от Кёнигсберга свёл к возмущённому: “В восемь вечера здесь садятся ужинать — и в восемь вечера со всех улиц вывозят нечистоты! Представьте, как страдает обоняние!”

Любовь оккупанта

А вот Кюхельбекер, друг Пушкина, был потрясён не запахом, пардон, дерьма, а красотой тополей: “Не знаю дерева красивее!..”

Литератор и чиновник Андрей Болотов, покидая Кёнигсберг, обливался слезами: “Никогда, как думать надобно, не увижу я уже тебя боле! Небо да сохранит тебя от всех зол, могущих случиться над тобой, и да излиет на тебя свои милости и щедроты!..”

(Это адресовалось уже ЧУЖОМУ городу, оставляемому ОККУПАНТАМИ — после завершённой Семилетней войны и кардинальных изменений во внешней политике Российского государства, — прим. авт.)

А режиссёр Немирович-Данченко заключал: “Я более противного места в Германии не знаю. На рубеже двух государств Кёнигсберг успел соединить у себя пороки того и другого, не увидев их достоинств”.

Кстати, в Германии (и в России) Кёнигсберг иногда называли “немецкой Москвой”, имея в виду, что Берлин — как и Санкт-Петербург — деловая, рациональная, державная столица, а Кёнигсберг — территория, как бы специально отведенная для всякого рода причуд и фривольностей…

Так стоит ли удивляться, скажем, тому обстоятельству, что Пётр I, впервые увидев Кёнигсберг, так вдохновился зрелищем… здешних фейерверков, что 8 июня 1697 года послал сюда “Преображенского полку солдат Степана Буженинова, Данила Новицкого, Василия Корчмина, Ивана Овцына и Ивана Алексеева”?

Пугачёв — пиротехник

Василий Корчмин овладел пиротехническим искусством столь виртуозно, что десять лет спустя уже к нему приезжали из Кёнигсберга — учиться. Тем паче, что сам Пётр I оказался превеликим затейником: изобретал фейерверковые составы, особые огни, сложнейшие сюжеты… В частности, синие и зелёные сполохи, ставшие потом излюбленными у кёнигсбергских мастеров фейерверка — личное изобретение Петра. Который, помимо прочего, был уверен (и делился мыслями с прусским курфюрстом), что фейерверки: а) способствуют развитию уличного освещения; б) отучают солдат бояться огнестрельного оружия.

(Справедливость последнего замечания и немцами, и русскими подтверждалась неоднократно. Редкая баталия в Европе обходилась без них. Как враги или как союзники, и те, и другие оказывались на поле брани.)

А во время Семилетней войны “оккупанты” угощали жителей Кёнигсберга столь виртуозным “огненным зрелищем”, что немцы были готовы торчать на морозе часами, лишь бы полюбоваться на “расцветающие в небе диковинные цветы”.

Кстати, среди устроителей фейерверков вполне мог оказаться… Емельян Пугачёв. Тот самый, кто впоследствии возглавит крестьянскую войну и зальёт дворянской кровью половину России. По некоторым данным, он, совсем ещё молодой, командовал небольшим казачьим отрядом, в чью задачу входило отлавливать вербовщиков Фридриха (те сновали по окрестным сёлам, заманивая крестьянских парней в прусскую армию) и препровождать их в казематы Фридрихсбурга (крепости, от которой нынче остались лишь ворота на ул. Портовой).

Но Емельян будто бы дюже интересовался и пиротехникой — “цветы в немецком небе” на тот момент увлекали его куда больше, чем освобождение русских крестьян от векового рабства… Кто его знает, может, потом, пуская “красного петуха” в барские усадьбы, он вспоминал красное зарево в небе над Кёнигсбергом?.. Над городом, где он был свободен, весел и счастлив, потому что — юн?..

Кольцо в бокале

Именно русские (есть такая версия) и приучили жителей Восточной Пруссии к пышному и расточительному празднованию юбилеев.

А ведь в частной жизни кёнигсбержцы до-олго никаких юбилеев не отмечали. Да и к именинам относились весьма скептически.

Когда принцесса Шарлотта, дочь королевы Луизы, станет российской императрицей Александрой Фёдоровной, она привнесёт в царский дворец трогательный обычай мастерить имениннику подарки своими руками: что-нибудь рисовать, клеить, вязать или вышивать. Так Шарлотту учила её мать, королева Луиза, в дни лишений и бедствий (проведённые, кстати, здесь в Кёнигсберге) — и так этот милый обычай вошел в российскую действительность. С прусскими — как это часто бывало — корнями!

Раз в жизни (как правило) житель (-ница) Кёнигсберга веселился (-ась) на собственной свадьбе. Но тоже весьма обстоятельно. Делая девушке предложение, юноша покупал специальное помолвочное кольцо — толстое, золотое, которое надо было ухитриться ПОДБРОСИТЬ. Например, запихнуть в кусок пирога (и зорко следить, чтобы наречённая не сломала себе зуб или не задохнулась, нечаянно проглотив “сюрпризик”). Или кинуть в бокал с вином… Если девушка не принимала предложения или помолвка по каким-то причинам расторгалась, кольцо надлежало вернуть дарителю.

Перед венчанием жених дарил ещё одно кольцо — обручальное. Его и надевали на палец в церкви (и всякая фрау с достатком носила два кольца, на правой руке и на левой).

Обычно накануне свадьбы устраивался вечер битья посуды: гости приносили керамические тарелки, кружки, соусники и т.д., и т.п. и колотили всё это добро на пороге дома жениха или невесты. Молодые — били фарфор. Всем гостям предлагалось нехитрое, но сытное угощение.

Телега навоза

Манкировать обычаем было опасно: известны случаи, когда в самый день венчания поскупившимся родителям молодых во двор вываливали телегу свежего навоза. Зато, если будущая чета “проставилась” по полной программе, в течение двух месяцев после свадьбы она получала от родных, друзей и соседей мелкие подарочки по почте: зубную пасту, макароны, мыло, шоколад и т.д.

В день свадьбы в перчатку невесты было принято запихивать монетку — чтобы в семье водились деньги. Невеста — по давнему обычаю — должна была скомпоновать в своём наряде что-то старое (в знак того, что в семье будут соблюдаться традиции предков), что-то новое (это — понятно) и что-то голубое (на счастье).

Существовала забавная примета: если во время венчания кольцо, которое надевал на палец невесте жених, застревало, главой семьи предстояло быть жене. Поэтому предприимчивые невесты старались тайком от жениха слегка погнуть кольцо — или специально распаривали правую руку накануне церемонии…

После венчания близкие родственники поджидали молодых у церкви с белой простынёй, в центре которой было вырезано большое сердце. Молодой паре предстояло пролезть в эту дыру, по возможности грациозно.

Потом был свадебный пир — а затем начинались размеренные будни. Никаких семейных праздников(типа серебряной свадьбы и т.д.) в Восточной Пруссии не знали. Да и вообще… спать ложились, едва смеркалось. (И по сей день в Германии детей укладывают спать в 19.00, а после 20.00 засыпают и многие взрослые.) Так что решать деловые вопросы после восьми вечера — верх неприличия. А вот в семь-восемь утра по будням и начиная с десяти в выходные — запросто.

Привычка пить чай

Детей в “приличных семьях” с детства приучали вести Terminka-lender — нечто типа ежедневника, где расписывалось до мельчайших подробностей всё, что нужно сделать, на три-четыре дня вперёд. Список подарков, которые предполагается преподнести в Рождество, составлялся летом и т.д., и т.п.

Заметьте, в Кёнигсберге всё это делалось ещё в “смягчённом варианте”. Известны тексты, написанные одним из местных купцов в XIX веке: он приехал из России, где находился по делам больше месяца, пришёл в гости к сыну, а тот… не пустил его в дом. Сказав, что “не планировал” принимать сегодня гостей.

Бедный купец, изливая душу в письме своему петербургскому приятелю, говорит, что в России сын не поступил бы так с отцом никогда. И что “нужно учиться у русских тому, как они предлагают чай любому гостю, а не говорят: “Мы этого не планировали!”

Забавно, но многие немцы из “метрополии” считали кёнигсбержцев “небережливыми” — и осуждали местную привычку пить чай (этакое наследие Семилетней войны и русской “оккупации”). В частности, недолюбливал Кёнигсберг король Фридрих Вильгельм IV (1795-1861). Но… он же бывал здесь гораздо чаще всех прочих венценосных особ. Потому что он… ОЧЕНЬ ЛЮБИЛ ЮБИЛЕИ!

Фридрих Вильгельм IV вошёл в историю Восточной Пруссии как монарх-романтик, имевший склонность к красивым речам и… к сумасшествию (жизнь он и закончил, находясь в глубочайшем психическом расстройстве).

Молоток короля

Юбилеи он действительно обожал, особенно связанные с закладкой где-нибудь первого камня. В 1844 году, когда отмечалось 300-летие Альбертины, он лично участвовал в церемонии закладки первого камня в фундамент нового здания университета на Парадной площади. А вечером наслаждался устроенным в его честь факельным шествием студентов. В 1851 году он приехал на открытие памятника своему отцу, Фридриху Вильгельму III (хотя и брюзжал по поводу того, что опять “надо тащиться в эту чёртову Восточную Пруссию”).

В 1853-м он отметился на торжественном открытии Южного вокзала.

А 12 сентября 1856 года заложил первый камень в фундамент памятника в честь сражения под Прейсиш-Эйлау. Глава администрации Прейсиш-Эйлау (ныне Багратионовск) предупредительно протянул монарху молоток, дабы тот сделал три ритуальных удара по закладываемому камню. Но король раздражённо заметил, что имеет обыкновение сначала положить раствор. Ему принесли его личную серебряную кельму, он тщательно уложил раствор, приладил камень — и только после этого трижды ударил по нему молотком. Потом по три раза приложились все вельможи из королевской свиты — и грянул двадцать один выстрел из пушки.

20 ноября 1856 года памятник по проекту Августа Штюлера был открыт. И снова присутствовал Фридрих Вильгельм IV, и снова гремела пушка… А король в торжественной речи помянул русских союзников, с которыми прусские воины бились под Прейсиш-Эйлау плечом к плечу.

Памятник Трёх Генералов

Русских, правда, Фридрих Вильгельм IV не любил ещё больше, чем Восточную Пруссию. Но… из песни слов не выкинешь. И историю не перепишешь (по крайней мере, ТОГДА так считали). А 2 сентября 1907 года, когда отмечалось столетие битвы под Прейсиш-Эйлау, мимо памятника строем должны были пройти “униформисты”. Люди, одетые в военную форму столетней давности. Нечто в духе нынешних реконструкторов.

Увы, “шествию полков” помешала гроза. Но идея — осталась. К счастью, памятник тоже уцелел — сегодня в народе его зовут памятником Трёх Генералов (из-за барельефов, на которых изображены генералы, командовавшие в сражении под Прейсиш-Эйлау прусским гарнизоном).

Что ещё? Поговаривают, не без влияния русских путешественников в конце XIX — начале ХХ века в Кранце начали проводить июльские и августовские детские праздники. Детям шились специальные костюмы (как правило, исторические), для них устраивались игры, соревнования (например, бег в мешках), а в завершение — факельный полонез на открытом воздухе, с зажжёнными лампионами и непременным фейерверком. Немцы, приезжавшие в Кранц из “метрополии”, оставались под ба-альшим впечатлением.

Нашим — тоже нравилось: ведь эти праздники представляли собой “русско-прусский коктейль”. Довольно простецкий, если вдуматься. Ведь именитые особы через Кёнигсберг ПРОЕЗЖАЛИ… а отдыхала в Кранце публика попроще.

Нацистские юбилеи и праздники тоже дьявольски напоминали наши, советские… Но это уже совсем другая история, а мы сегодня обещали “прогулку” весёлую.

Да и сама по себе эта “прогулка” — тоже юбилейная. Первые материалы из истории Восточной Пруссии появились в нашей газете осенью 1999 года, аккурат десять лет назад. А “маршрутов”, слава Богу, ещё хватает. Так что с праздником — и до новых творческих встреч!

Д. Якшина
Источник: http://www.rudnikov.com/article.php?ELEMENT_ID=18052
Фото на обложке: Игорь Вишняков

 

 

 

Оставьте комментарий

Пожалуйста напишите Ваш комментарий!
Введите ваше имя